Хорошая иллюстрация, как человеческое общество нехорошо влияет на работу мага.
— Погоди. Пару слов. Сашка обернулась к нему. Денис в последние месяцы оброс бородой, не очень густой, но курчавой. Борода прикрывала его мягкий подбородок, отчего Денис казался мужественнее и старше. — Костя ушел от Женьки. — Что? — Ушел, теперь у меня живет. Вот уже три дня. А ты ничего не заметила. — А почему я должна замечать? — Тебя вообще в институте не видно, — будто не слыша ее, продолжал Денис. — Правда? Никто не жалуется. Никто из преподавателей, я имею в виду. Денис покачал головой: — Ты понимаешь, о чем я. Женька злится, всех наших девчонок восстановила против Кости. Лиза… для нее фамилия Коженников — уже приговор. А ты ушла, спряталась… будто и не на нашем курсе. — А при чем тут я? — Все знают, что ты как раз «при том». — Вот что, — сказала Сашка, моментально вспыхивая, — я с детства не приучена лезть в чужие семейные свары. Милые бранятся — только тешатся, так и передай своему другу. Она поднялась на крыльцо и вспомнила — вот здесь же, на этом же крыльце он стоял! — Фарита Коженникова: «Нам ли не знать цену словам?» — Деня, погоди… Я сказала лишнее. Денис, уже отошедший на несколько шагов, обернулся: — Ты честно думаешь, что это он меня к тебе послал? — Нет. — Просто, это… ему плохо. Женьке хорошо — она своей обидой питается, как паук. А Костя попал… Понимаешь. — Понимаю, — Сашка взвесила на ладони ключ. — Но помочь сейчас ничем не могу. Пойми и ты. Денис переступил с ноги на ногу. — Ясно, — сказал с горечью. — Ты завтра будешь на английском? — Скорее всего, нет. — Ясно. Ну, пока, я пошел. — Привет. Сашка поднялась к себе и, не заварив по обыкновению чай, не сняв даже плащ, надела наушники. Села у окна, поставила последний диск Стерха. Плеер работал от сети — когда Сашке надоело возиться с батарейками, она купила зарядное устройство. В тетради, куда она записывала задания, против сегодняшнего числа стояли номера семнадцать и восемнадцать. Сашка сплела пальцы, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И впервые за много дней поняла, что тишина — и то, что входит в ее сознание вместе с тишиной — бьется о стеклянную стену. Проклятый Денис со своими новостями. Даже зажмурившись, Сашка все равно видела и цветочный ящик, в котором зеленела рассада, и улицу Сакко и Ванцетти, и нарождающиеся в полумраке огни фонарей. Не будь они однокурсниками — давно забыли бы друг о друге. Во всяком случае, Сашка постаралась бы забыть о Костином существовании так твердо, как только можно забыть человека, которому спас жизнь. Не водить же вечно хороводы вокруг одной и той же пошлости: мальчик девочку любил, а она ему не дала… Они помирятся, думала Сашка почти с сочувствием. Они будут и дальше вместе нести свое случайное семейное ярмо. Мало, что ли, таких супружеских пар? Семнадцатый трек заканчивался и начинался сначала. И опять. Фонари на улице разгорались ярче, стихли шаги и приглушенные разговоры, погасли окна в доме напротив. Сашка сидела, как бревно, в наушниках, и все яснее понимала, что завтра она впервые за долгое время явится на занятие к Стерху с невыполненным заданием.
— Но ведь ты мог сдать с первого раза, — Сашка чувствовала его нарастающую неприязнь и говорила торопливо и веско, будто наваливаясь грудью на поток ураганного ветра. — Это правда, Костя, это неприятно и печально, но это так. Ты мог. Но не сдал… Вот ты его сын, и ты его ненавидишь. Но, может быть, он не самый плохой отец. Рациональный. Строгий. Эффективный. — Что?! — Может быть, он даже любит тебя. По-своему… Может быть, все отцы на земле — проекции одной-единственной сущности. Только способ преобразования разный. Тень балерины — уродец с крохотной головой и толстыми ногами… Представляешь, до какой степени может исказить сущность какой-нибудь изощренный способ проекции? Если вот эта куча перегноя — проекция цветущего сада на бесконечное время, на дожди и холода… Если мой отец, который бросил маму с младенцем на руках, — проекция великодушного и любящего мужчины, но вот солнце садилось, и тень легла кривая… Сашка говорила, с удивлением понимая, что мыслит не словами. Слова — потом, а поначалу — гибкие упругие… образы? Картины? Живые существа?! Необходимость переводить эти мысли-ощущения в привычную словесную форму начинала тяготить ее. Костя взял ее за руку жестом заботливой медсестры: — Сашка… Ты в порядке? — Я? Да. Бедная Джульетта ошибалась. Помнишь? «Лишь это имя мне желает зла. Ты б был собой, не будучи Монтекки. Что есть Монтекки? Разве так зовут лицо и плечи, ноги, грудь и руки? Неужто больше нет других имен?»… Житейское заблуждение вроде того, что Земля плоская. «Как вы яхту назовете, так она и поплывет» — вот, вот оно. Это правильно. — Сашка… — Кажется, Костя нервничал. — Послушай, — она прикрыла глаза, чтобы не видеть ни Кости, ни комнаты, чтобы полнее ощущать переливы-прикосновения своих новых мыслей, мыслей-образов, мыслей-существ. — Я могу… создать… воплотить… актуализировать… из-реалить… нарисовать вам с Женькой такую Любовь, как у Ромео и Джульетты. Вы будете чувствовать… жить, проживать, угорать… от единственной в мире любви… Я ее изъявлю… Сашка запнулась. Костя смотрел с каждой секундой все напряженнее. Танец упругих теней, заполонивших Сашкино сознание, замедлился, на первый план выскочили, как бегущая строка, обычные мысли-слова. — Прости, я неудачно пошутила насчет любви. Я говорю лишнее. Я… понимаешь, я продолжаюсь, плыву, растекаюсь. Не могу остановиться. Меня распирает изнутри, я как тесто на дрожжах, я рано или поздно сорвусь, и тогда Коженников… извини. Тогда он посмотрит вот так, из-за очков, и скажет: «Это научит тебя дисциплине»… И тогда я уже не буду терпеть, Костя. Я сделаю что-то ужасное. Убью. Изъявлю для него пулю в сердце. Костины зрачки расширились, Сашка поняла, что сейчас что-то произойдет, и в самом деле, заскрипев зубами, Костя несильно ударил ее по щеке. Сашка почувствовала, как внутри у него все грохнуло и зазвенело от этого удара. — Ничего, ничего, не пугайся, — она попыталась улыбнуться, — все правильно… мне не больно. Я вот что думаю: если понятия можно изъявляли., то, наверное, их можно являть заново. Создавать то, чего никогда не было раньше, а не про- сто проецировать идеи. Я проектор, я киноаппарат, бросаю тени на экран… А кто-то делает сущности — из ничего? Как ты думаешь, из ничего можно ли сотворить что-то стоящее? — Выпей воды, — Костя бледнел на глазах. — Они тебя довели. Сашка, на третьем курсе одна девчонка сошла с ума… Вот так же. — Все девчонки сумасшедшие. Каждая по-своему. Послушай, мне кажется, что я все могу. Я вырвалась из нашего текста и могу посмотреть на него извне. И я вижу — это просто буквы. Каждый человек — слово, просто слово. А другие — знаки препинания. — Послушай, я могу позвать кого-нибудь… Или… Сашку накрыло тишиной. Костя шевелил губами, он беспокоился, он был близок к отчаянию. Сашка мигнула; Костя был только наполовину человеком, а наполовину — тенью, проекцией чего-то очень важного, куда более фундаментального, нежели все человечество разом. Но Костя был еще человеком, в то время как Сашка рвалась, выскальзывала из оболочки, теряя форму и теряя возможность думать, и на краю ее гаснущего — или разгорающегося? — сознания болталась раздраженная фраза Стерха: «Вы когда-нибудь выворачивали грязный носок?!»
_______________________________________________________________________________
Интересный блог психолога из Петербурга. Подписалась на Rss) Впрочем для заинтересованного читателя энциклопедия про часы будет не менее интересна. Я уже не говорю о такой вещи, как рыбалка, сайты про которую популярны и красивы.
Оставить комментарий
Вы должны быть зарегистрированы чтобы оставить комментарий.